И в один прекрасный день, а точнее ночь, Егорплатоныч понял, что больше так продолжаться не может: он должен быть с Ней навечно, не расставаясь. К тому же, каждый раз засыпая, он боялся, а вдруг ему приснится не Она, а, например, профсоюзное собрание, как это бывало раньше. Тогда бы он наверняка прямо на собрании покончил жизнь самоубийством, проглотив пятилетнюю подшивку соцобязательств их славного коллектива. Да и ты, мой недоверчивый и многоопытный читатель, уже ворчишь, наверное. Что это, мол, за подозрительный субъект, который бывает хронически счастлив по ночам, растянув один сон, как опытный киношник, на множество серий, в то время как это никогда не удавалось гораздо более достойным товарищам? А может быть автор, начитавшись Андре Бретона и других чуждых нам теоретиков, тайно пропагандирует тлетворные основы сюрреализма?

Нет, нет, уважаемый, никаких таких «измов» я не знаю, а то, что все рассказанное правда, может подтвердить ну хотя бы КЛАВДИЯ ПЕТРОВНА.

В общем, так или иначе, но Егорплатонычу надо было что-то делать, а положение казалось безвыходным. Но выход был найден: ведь если встречаться с Ней можно только во сне, а жить без Нее невозможно, то остается только навеки заснуть. Но не тем холодным сном могилы, а буквально, и однажды Егорплатоныч вернулся домой совершенно растрепанный, но бережно прижимая к груди свой пузатый портфель. С величайшими предосторожностями он извлек оттуда запотевшую поллитровую банку, в которой вяло жужжала какая-то подозрительная муха. «Совсем рехнулся Кузькин», — ахнула КЛАВДИЯ ПЕТРОВНА.