Знать, тоже помирать пора пришла. Заплакала старуха с горя, а глаза уж и забыли, как это делается, нейдут слёзы-то. Села у зыбкой топи на пенёк трухлявый, на клюку оперлась, пригорюнилась.
Долго ли, коротко ли просидела так Яга в печали, да только слышит, вроде как голосок детский к ней обращается:
— Ты что тужишь, бабушка? Никак заблудилась, али горе какое?
Подняла глаза старуха, глянула с удивлением. Стоит рядом курносый мальчонка в бедной такой, но чистой одёжке.
Глаза голубые, ясные, и видно, что доверчив, как ягнёнок. В былые-то времена Яга полакомилась бы таким вкусненьким.
А теперь… Будто треснуло что-то в окаменевшем сердце старухи, тепло стало. Просочились из глаз две слезинки малые, потекли по морщинам. Улыбнулась с трудом, впервые, наверное, за последние триста лет.
— Тебя как звать-то? — спросила глухо, уже зная, предчувствуя, что он скажет.
— Иванушкой кличут.
— А живёшь где? Родители, чай, есть?
— Да где придётся, бабушка, — вздохнул тот. — Сирота я.
— Пойдём ко мне жить, Иванушка. Вдвоём полегше будет.
— А ты не злая? Тут, сказывают, Баба-Яга где-то шастает.
— Нет, теперь я добрая, — опять улыбнулась старая.
И вдруг поднялась легко, засобиралась обратно, крепко ухватив ручонку Иванушки.
— Пойдём, пойдём, внучек. Щас я тебя пирожками угощу. С яблочками наливными, да с малинкой.
И ласково посмотрев на мальчонку, неловко погладила заскорузлой рукой вихрастую его белобрысую голову.
ЕГОРУШКА
Никто не смотрит на спящих людей, но только у них бывают настоящие любимые лица.